26 апреля 1986 года раскололо историю на «до» и «после» тихо, без объявления войны, но с тем же ужасом в глазах. Сегодня, спустя 40 лет, мы перелистываем пожелтевшие страницы памяти. Сложно найти предприятие в Беларуси, где бы не было людей, столкнувшихся с Чернобыльской катастрофой лицом к лицу. Наш аптечный склад не исключение. Кто-то был в центре событий, кто-то просто жил рядом, но радиационный ветер пропитал каждого - от мала до велика.
Для двухлетнего Сергея Максимова (ныне работника склада) катастрофа долгие годы была семейной тайной. «У нас было принято молчать, - вспоминает он. - Я вырос с ощущением, что в прошлом зияет черная дыра, в которую лучше не заглядывать».
Екатерине Мартинович было три. Из того лета в памяти остались лишь цветные лоскутки: внезапная поездка к родственникам в Москву на все лето, а потом переезд в Тюменскую область. «Для ребенка это казалось большим приключением. Но взрослые вокруг были слишком напряжены. Я чувствовала, что случилось непоправимое».
Михаилу Засидко (сейчас он специалист по таможенному оформлению) в 86-м было девять. Он жил в Чечерске - это 120 километров от эпицентра. Первого мая колонны демонстрантов с флагами еще шли по улицам. «Сначала шептались о взрыве, потом грянула эвакуация. Меня отправили в пионерский лагерь под Минском на всё лето. А семья покинула Чечерск навсегда».
Самые страшные свидетельства оставила Тамара Засидко, пенсионер аптечного склада. В те дни она была молодой матерью.
«Первые дни были обманчиво обычными. Первомай отгуляли с размахом - песни, пляски. Помню, сосед-врач с первых дней водил ребенка в ватно-марлевой повязке. Мы тогда крутили пальцем у виска: чудак, чего боится?» - с горечью рассказывает Тамара.
Осознание пришло, когда в Чечерск привезли первых переселенцев из зоны электростанции.
«Я работала в лесхозе. Директор выдал мне деньги и велел купить людям одежду. Они вышли из зоны в том, в чем спали. Без крова, без имущества. Вот тогда сердце упало».
Но настоящий ледяной ужас пришел не с новостями по радио, а с дворовой живописью. «Однажды на стенах домов, на заборах появились номера автобусов, нарисованные краской. Это был приговор. Мы поняли: как только скажут, подходи к своему автобусу. А моя дочь Ольга была со мной. Муж - на Севере, сын Миша - в лагере, Катя - в Москве. Я сходила с ума от одной мысли: если начнется эвакуация, как я потом найду своих детей? Разбросанных по всему Союзу?».
Тамара вспоминает странный день, когда подул сухой ветер и с неба упали желтые осадки. «Народ тогда шутил про красное вино, мол, от радиации помогает. А потом в Гомель пришли эшелоны. Смеяться перестали».
Спустя годы она с мужем вернулась в Чечерск. «Город краше стал, ратушу восстановили. Но там уже не наш дом. И наша жизнь осталась там, до апреля».
Александру Котоликову было пятнадцать. Он жил в Ветке - 18 километров до Гомеля. «Тридцатикилометровая зона отселялась тихо, без истерик. Запретили лес и рыбу. А старших, кто ездил ликвидировать, уже нет в живых. Все ушли», - говорит он коротко, по-мужски.
Александр запомнил цинизм выживания. «Нам тогда выплачивали деньги. Люди их так и называли - «гробовые». Никто не обольщался, за что платят».
Валентина Шаройкина (ныне пенсионер склада) в ту весну жила в деревне Хальч, на работу ездила каждый день через мост от Ветки. Ее отец был парторгом и инженером по гражданской обороне.
«26 апреля он пришел с работы молчаливый, начал освобождать подвал от хлама. Сначала было интересно. Замешательство наступило, когда он понес туда воду, еду и вещи. А муж днем прибежал с работы (он трудился в Центральной районной аптеке) и бросил короткое: "Шьем ватно-марлевые повязки. Точка". У нас тряслись руки, но мы шили».
Валентина тоже вышла на демонстрацию 1 мая. «Жизнь продолжалась. Тогда мало кто понимал масштабы трагедии. Сейчас у меня больная щитовидка. Спасибо врачам из Гродно, вытягивают».
Мы попросили каждого из наших героев закончить интервью одной фразой. Ответы не были согласованы, но они звучали, как эхо.
Пусть эта беда никогда не повторится.
Пусть дети никогда не узнают вкуса йода и страха.
Пусть никто больше не получит «гробовых».
40 лет - достаточный срок, чтобы притупить боль, но недостаточный, чтобы забыть ее. Память стирает детали, но она не может стереть тот жёлтый дождь и номера автобусов на стенах, которые навсегда въелись в память.
